Category: история

Ганди

Виктор Шеймов

Виктор стал сотрудником службы связи, которая отслеживала входящий трафик от резидентов КГБ по всему миру.
Среди прочего в обязанности Шеймова входила подготовка сводок для членов Политбюро — благодаря этому он был в курсе секретных операций КГБ по всему миру.
Шеймов вспоминал, что в таких секретных телеграммах обсуждалась судьба звезды советского балета Рудольфа Нуреева — невозвращенца, который перебрался на Запад в 1961 году и прославился своей антисоветской позицией. В КГБ рассматривали возможность операции против Нуреева, в ходе которой оперативники спецслужбы должны были сломать ему ноги.
По словам Шеймова, в КГБ ходили разговоры и о том, чтобы расправиться с Юрием Носенко — сотрудником 2-го Главного управления спецслужбы, который в 1964 году сбежал на Запад. Орудием убийства, согласно одному из сценариев, должна была стать отравленная игла, подложенная в автомобиль перебежчика.
«Как продукту этого [советского] общества, мне промывали мозги с самого детства. Я был очень преданным коммунистом, очень патриотичным. Но работая в КГБ, вы начинаете получать объективную информацию, доступную узкому кругу доверенных лиц, и она противоречит тому, чему вас учили раньше. Вы в состоянии увидеть, что делает КГБ: он должен защищать советских людей, но это не так. Он работает против них и всего мира. Теперь моя цель состояла в том, чтобы нанести максимальный ущерб коммунистической системе».
Не исключено, что на решение Шеймова повлияло не только разочарование в коммунистической идее: по некоторым данным, он начал подозревать сотрудников КГБ в убийстве своего друга и сослуживца, который имел неосторожность публично поставить под сомнение превосходство советского строя.
О планах КГБ по устранению папы римского Виктор Шеймов узнал случайно, когда работал в Варшаве: он был на встрече с генералом, который возглавлял местную резидентуру, когда к ним вошел полковник Соловьев. Посетитель выглядел взволнованным и сообщил о срочной телеграмме за подписью тогдашнего главы КГБ Юрия Андропова.
«В телеграмме говорилось: "Получите всю возможную информацию о том, как физически приблизиться к папе". Все знали, что это означает: они [сотрудники КГБ] хотели убить папу», — вспоминал Шеймов. Он был в курсе, что еще в 1978 году, когда Иоанн Павел II только был избран понтификом, Юрий Андропов в своей телеграмме руководителю варшавской резидентуры КГБ жаловался: «Как вы можете позволить избрать папой гражданина социалистической страны?».
В конце 1979 года Виктор Шеймов вернулся в Москву и стал свидетелем того, как в Кремле усиливается борьба за власть: Андропов готовился возглавить Советский Союз, сменив слабеющего Брежнева. Согласно воспоминаниям Шеймова, наиболее надежные люди из числа сотрудников КГБ проходили специальную подготовку по уличным боям. В Москву командировали летчиков и командиров танков для прохождения специального «обучения», после которого их селили в военных городках и домах отдыха недалеко от города. Доверенные сотрудники КГБ стали получать новые инструкции — верность партии и идеям коммунизма отошла на второй план.
«[Инструкции гласили]: вы прежде всего сотрудники КГБ и должны выполнять любой приказ, который вам дают. (..) В кабинете говорили: «Юрий Владимирович [Андропов] готовится», — рассказывал Шеймов.
Следующая заграничная поездка пришлась на начало 1980 года; при этом за Шеймовым, как обладателем секретной информации, всюду следовало специальное сопровождение. Однако чекисту удалось ускользнуть: он пришел в посольство США и прямо сказал охраннику, что хочет поговорить с представителем американской разведки.
«Хитрость была не просто в том, чтобы уйти, — она заключалась в том, чтобы заставить КГБ думать, что со мной что-то случилось, что, возможно, я мертв», — вспоминал Шеймов. Он объяснял, что шанс на побег из СССР есть лишь в том случае, если знать, как именно чекисты будут вести расследование.
информацию о возможном побеге майора Шеймова в США руководство КГБ получило лишь три года спустя, а официально ее подтвердили и вовсе в 1988 году. Между тем первые пять лет после исчезновения семья чекиста считалась пропавшей без вести — причем правоохранительные органы всерьез рассматривали версию, что Шеймов и его близкие убиты. Виной тому стало удивительное стечение обстоятельств.
Полгода спустя после исчезновения, в декабре 1980 года, на станции метро «Ждановская» (ныне «Выхино») сотрудники линейного отдела милиции жестоко избили замначальника секретариата КГБ, майора Вячеслава Афанасьева.
В 1981 году вину за расправу над семьей Шеймова взяли на себя милиционеры, расправившиеся с Афанасьевым, и следствие уверенно пошло по ложному следу.
Шеймов сообщил американской стороне, что на СССР работали двое сотрудников Госдепа США и как минимум один сотрудник ЦРУ, а КГБ прослушивал американское посольство в Москве. Итогом этой совместной работы стала ведомственная медаль ЦРУ за вклад в национальную безопасность.
в 1991 году у бывшего чекиста и американской разведки неожиданно произошел конфликт: в ЦРУ отказались выплачивать Шеймову обещанный миллион долларов на «лечение и бесплатное медицинское обслуживание в течение всей жизни». Вместо этого перебежчик суммарно получил около 200 тысяч долларов. В итоге Шеймов ушел в частный бизнес, а его судебная тяжба с ЦРУ растянулась на долгие восемь лет.


Источник
Ганди

К вопросу об умении французов воевать

11-14 июня 1940 года. В этой битве Французский кавалерийский корпус имел в общей сложности 520 танков (по иным данным - 600).
Немецкий 16 корпус Гёпнера имел 618 танков (по иным данным - 674). В атаке 13 июня на фронте около 12 километров он сконцентрировал 560 из них. При этом немцы имели двукратный перевес в противотанковой артиллерии. 12 июня 85 мессершмиттов совершили 340 боевых вылетов, отдав 4 своих истребителя за 26 сбитых самолетов союзников. Немецкая зенитная артиллерия сбила еще еще 25. Немцы потеряли 164 танка, французы — 104. Союзники отошли.

И для сравнения танковое сражение под Дубно — Луцком — Ровно 23-30 июня 1941 года. РККА — 2803 танка (уцелело примерно 150), вермахт — порядка 800 танков (уничтожено 168).

Источник Статья на Вики
Ганди

Как царь-старообрядец Пётр Алексеевич с большевиками воевал

Урень – ныне город Нижегородской области, а до революции – старообрядческое село безпоповского согласия.



Храм на фото никонианский, построен в 1829 году для обращения уренчан в истинную веру. Обратить не удалось, но с настоятелем, отцом Евтихием, жили в мире и согласии. А заместо попов были у уренчан начетные старцы.


Ревком

На Прощеное Воскресенье 1918 года прибыли в село неведомые люди. Прикатили на четырех подводах и прямо к поповскому дому. А провел их сквозь чащу и сугробы, февральскими метелями нанесенные, свой, Фролка Гунявый, его давно уже не видали в Уренях. Начал он свои художества еще в отрочестве по мелочам – холсты с токов потягивал, а как в возраст вошел, с цыганами снюхался и конями промышлять стал. Водили его за это по селу в волчьей шкуре и били крепко. Грозились по обычаю кишки на кол вымотать. Только не помогла наука: отлежался в своей подклети Фролка и через несколько недель у первого уренского богатея Силаева купленного заводского жеребца увел; три катеринки дал Силаев за жеребца – шутка ли! В Урени после этого дела Фролка не вернулся, а, переметнувшись к московским церковникам, через благочинного себе паспорт выправил и был таков.

Сразу Фролку и не признали: шуба на нем городская, оленьим мехом крытая, а под нею – пиджак мягкой кожи и на голове треух с алой звездой. Прикурил Фролка от лампады в красном углу и велел попу звонить в колокола, собирать народ.
Фролка велел на площадь большой попов стол вынести, а на него другой, поменьше, поставить.
– Это, – говорит, – трибуна будет, а без нее теперь невозможно.
Под трибуну распряженные сани поставили, а на них невиданную машину на треноге с колесиком.
– Это у нас главный оратор, – посмеивался Фролка, – по шестьсот слов в минуту выговаривает. А имя ему – товарищ пулемет.
Фролка пулемет к первой от края избе подкатывает, в воротах ставит, а сам с леворвертом к хозяину:
– Давай ключи от амбара! Духом!
Не прошло и часу, как все закрома очистили, куренку и тому клюнуть нечего. Зерно в мешки ссыпали и на сани сложили.
А когда до Силаева дошел, – все зерно дочиста выбрал и закромины велел веником обмести; в избу зашел, у баб муку забрал и по ветру ее пустил, а опару на пол вывалил.
– Будет, чорт, жеребца своего помнить!
Теперь с учреждением ревкома в Уренях по весь день дым коромыслом идет. Выбирает Фролка излишки и обоз за обозом в город гонит. Торопится. Знает бес, что санного пути не более, как на месяц, осталось. Зерно обобрал – за скотину принялся. Тоже, говорит, продналог со всего он идет, отпустят морозы и картошку повезем.
Ночью Фролкины солдаты Силаева да еще пятерых богатеев тысячников из домов забрали и в правлении под крепким караулом держат.

Вечером солдаты по избам ходят и народ в правление сгоняют; там тот же Фролка или дружок его Ерошкин про коммуну и товарища Ленина рассказывают. Про землю тоже рассказывал: от господ ее отобрать и между крестьянами поделить. Только уренчанам это неинтересно было: село спокон веков государственное, и господ в нем не водилось. Земли и леса хватало. Кроме того, вокруг на многие версты казенные леса шли. Коси траву на полянах, грибы сбирай, хворост, бурелом, скотину паси – никто слова тебе не скажет, разве от своей добродетели объездчику Митричу к празднику кто гривенничек подарит и то из уважения. Но кое кто на сладкие Фролкины речи подался и к нему потаенно в попову горницу ходить стал. Особливо те, кто на водочку слаб был. С ними Фрол особые разговоры вел.
– Комбед, – говорил, – учредим, и все Урени промеж себя переделим.

Царь Петр Алексеевич

Незаметно и весна подошла. На Марию Египетскую последний обоз из города вернулся. Еле добрались. Просовы и полыньи – коням по пузо. Еще бы денек, так все бы в лесу и остались. Новую страшную весть обозники привезли: первою – старика, уренского богатея Силаева и всех взятых с ним вместе в остроге смертью казнили. Просили уренские возчики хоть мертвеньких им выдать для честного погребения, а им в ответ посмеялись только.

Когда совсем затемнело и в бору сыч заухал, нечистой силе время ее возвещая, собрались кое кто из мужиков в избе у Петра Алексеевича. Пришли тайностью, огородами, по улице идти опасаясь. Всего человек с пятнадцать. Без уговору собрались. Та кой час пришел, что у всех дума одна встала на Петра Алексеевича.
Был он мужик небогатый, но все же в достатке: двор справный, изба чистая о пяти стен, скотинка удойная, огород и все, что по крестьянству требуется. Но не за достаток почитали в Уренях Петра Алексеевича, а за правильность. Помрет ли кто, а сыны миром поделить достояние не могут – зовут Петра Алексеевича:
– Раздели по Божески.
Росту он был преогромного, аккурат сажень без вершка, и силы непомерной. На медведя всегда один ходил и ружья с собой не брал, а по древности – ножполосач и рогатину. Компании ни с кем не водил и водки в рот не брал.
Поднялся Петр, справедливым двуперстным знамением груди осенил, бороду огладил:
– Во имя Отца, Сына и Духа Свята! Правильны слова ваши: не стало житья крестьянину. Пошто будем в поте лица трудиться? На поганую советскую власть несытую? К добру ли, к худу ли, а путь нам один объявляется: солдатишек с советской властью прогнать и свою власть в Уренях утвердить.
Мужики разом загомонили:
– Коли до боя дойдет, своих триста ружей поставим… Все охотники, у каждого свинец с зельем найдется…

Отобрал Петр Алексеевич одиннадцать человек, сам двенадцатый, велел за ружьями да топорами сбегать и повел…
Солдатишек взяли без шуму. Осмелели они за спокойной жизнью в Уренях, разбаловались. Спервоначалу караул у пулемета в сенях ставили, а тут и дверь припереть забыли.
Не жить солдатам. Сами видят смертушку. На колени валятся, вопят дурным голосом:
– Помилуйте, православные, Христа ради! Народ же все злей напирает. И был бы тот день для солдат последним, кабы не услышали все зычного голоса Петра Алексеевича:
– Укротитесь! Дайте слово молвить! Зычный голос все услыхали и солдатишек оставили. А Петр Алексеевич на крыльцо восходит и с поклоном речь начинает:
– Не во гневе Бог жив, а в справедливости. Солдатишки – народ подневольный. Все едино – по царскому ли слову идут или по советскому. Не их власть, чтобы собой управлять. Что приказано, то и исполняют. Нам же кровь их на душу брать несовместно, то и перед Богом ответ великий, и начальство, какое ни будет, за то не похвалит. Мое слово – солдатишек миловать!
Опять зашумели. Только теперь уж об ином спорят: пустить ли совсем или под караулом содержать! Все же порешили:
– Пустить и одежду им возвратить. А оружия и хлеба на дорогу не давать. Дойдут к городу – их счастье, не дойдут – воля Господня.

Казнить Фрола порешили на утро. В тот день Вербное Воскресение было и в такой великий праздник кровь проливать, хотя бы и по справедливости – грех.
Но и в страстной понедельник казни не было: сгинул Фрол. Заперли его с вечера в заднюю горницу в правление, в окне ставню наглухо забили и к дверям караул поставили. Утром взошли – нет Фролки, и окно открыто. Ставню осмотрели: клещами гвозди повыдернуты. Нашелся, значит, в Уренях Фролу сообщник, а кто – доселе неизвестно. Баяли потом на многих: и на тех, кто к Фролу потаенно хаживал и в комбед соблазнялся, и на дочку попову указывали, будто у нее с Фролом любовь была… Мало ли что сказывали, а в точности уяснить не могли.

Вышли старцы к народу и устами Нафанаила объявили:
– Своего царя избираем, а кого хотите звать на царство – того кричите!
И крикнул весь народ одним голосом:
– Хотим государя Петра Алексеевича, кроме его никого!
Тем, у кого Фрол весь хлеб начисто выгреб, приказал царь Петр Алексеевич помощь мукой собрать с каждого по достатку, и сам первый три пуда отвесил. Только не в милостыню, Христа ради, такое каждому хозяину зазорно, а в долг, с отдачей к Покрову, после обмолота, и бумагу на то учитель составил.

Только не прошло все же без следа пребывание в Уренях Фролкиных солдатишек. На Красную горку задумала мать Колоуриха скороспелку свадьбу сыграть. Была к тому причина: девка ее Евпраксия с одним из солдатишек погуливала. В Уренях такое дело девке в укор не идет. Обычай там вольный: девок в затворе не держат. Особенно в тех домах, которые по старой вере. Бабам иное дело. Бабу, – скудельный сосуд, – держат в страхе Господнем и мужу повиновении. Ибо сказано в Писании, и старцы подтверждают: «да боится жена своего мужа», про девок же умолчено.
В ночь девица сгинула. Сказывал потом ходок Нилыч, что в городе ее видел.
Солдата своего она там не нашла, потонул он в болоте, из Уреней идучи. А живет в почете. Косы остригла, красным платком по никониански повязана и сама вроде начальства. В главном совете сидит и на мужиков покрикивает.

И в других девках шатание стало заметно. Бывало на праздник, под вечер, на завалинках посядут и про Алексея Божьего человека, и про Книгу Голубиную стихиры поют, али мирские стародавние: «Сад виноградный», «Лебедь белую».
Теперь про Алексея и вспоминать не хотят. Смеются.
– Алексей – человек Божий, а нам, девкам, не гожий. Одна скука от этой песни, а вот не хотите ли:

Яблочко, ты мелко рубленное!
Не целуйте меня, я напудренная…

К сенокосу пришли теми же тропами последние из уренских, что на войну были взяты. Себя фронтовиками зовут. Совсем обмирщенные. Цыгарки по весь день изо рта не вынимают. Для начала погуляли покуражились:
– Мы де растакие сякие, опора пролетарской революции!
Однако царь Петр Алексеевич их укротил, хотя без боя не обошлось. Один фронтовик навек с косой рожей остался, так его царская рука по скуле благословила. И оружие царь Петр отобрал. В правление вместе с пулеметом заперли.
Присмирели фронтовики, посбавили куражу, видят – не их здесь сила.

Война

Пали инеем на траву первые заморозки, и рябина в лесу пожухла. Созвал царь всеобщий сход. Посчитали силу – с солдатами поболее трех сотен ружей набралось, хотя многие старинного изделия – шомпольные и даже кремневые с раструбом попадались.
Аракчеевскую гать более чем на две версты разорили и в малом расстоянии потаенную в лесу землянку вырыли. Там Нилыча с подручными безотлучно пребывать оставили. Перед самими же Уренями многие засеки навалили из сосен.
Крепкие морозы ударили лишь на Варвару Великомученицу. Унжу в одну ночь сковало. В болотах же вода потеплее, споду греется. На них твердынька тонкая.
Но советская власть того не ведала, и разом, как стала река, войско снарядила на Урени. Нилыч сподручного прислал:
– Видно. По шляху идут, перед гатью стали. Вскоре же сам прибежал.
– Сунулись, окаянные, мест наших не зная, в топь, где гать была. Ста шагов не прошли – пушку свою увязили! А сила большая: не меньше, как сот два, а то и три…
И назад поспешил для наблюдения. Каждый день стали вести приходить:
– Согнали мужиков из Чудова, гать мостят. Работа споро идет.
– Орудие вытащили.
– На твердь вышли. В бору ночуют, костры палят. Надо думать, завтра ждем гостей.
Говорил царь:
– Сподручнее нам этой ночью самим на супостата ударить, пока он с краю топи обозом стоит. Время ночное – жуткое. Всполошим, попятим маленько, с тверди собьем, а на болоте то еще не крепок лед, споду его греет. Завязнут люди, а орудие всенепременно. Наш верх будет.
Концевые же и прочие сомневаются.
– Наши мужики от дворов не пойдут, а коли и двинутся начала ради, то со страхом и трепетом. Силы боевой, куражу в них не станет.
И царь и старцы сами про то знают:
– Мужик, как кобель цепной: на своем дворе лют и могутен, а отведи его от родного дома – осунется и духом смирится. Вся доблесть из него паром выйдет. Это верно.
Порешили в засеках держаться. Там и укрытия крепкие. Стрелки наши меткие: иные векшу в глаз пулькой малой достают, чтобы шкурка красу не теряла.

– Близки. Мы лесом бежали, а ихних пять саней по тропе след нам правят. Эти – передовые, сила же за ними верстах в двух.
Подъехали шагов на два ста. Мы не палим. Ожидаем. Снимаются с саней. Подводы оборачивают, в ряд ставят и чего то на них копошатся.
Трое флаг берут и к нам идут. Флагом помахивают, издалека орут.
– Товарищи крестьяне, не стреляйте! Допреж того поговорим.
– Поговорить можно. Отчего же?
– Товарищи крестьяне, вы обмануты! Обнаглевшие контрреволюционеры, враги советской власти распространяют о нас гнусные слухи. Не верьте им! Мы, коммунисты, несем крестьянству мир и раскрепощение… – и пошел чесать.
Тут царь подошел, и старцы набежали.
Вожак царя не признал, потому никакого отличия на нем не было – мужик, как и все, – а начетных старцев отличил по скуфьям и по древности.
– Вот они, – орет, – попы ваши, опиумную отраву распространяют!..
Стало и нам обидно: пошто наших честных старцев срамит! Сребролюбию они подвержены, это верно, но отравлением человеков не занимались!
Начали и мы в городских снежинами и древом бить. Одному угодили в самый сап: кровью залился. Видят они – кончена их речь.
Поворотили лыжи к саням. Там остатние порассунулись, а Симка Трохимов глазастый был – пулеметы в санях подузрил.
– Глядите, – кричит, – с миром пришли, а в соломе пулеметы…
Мужики сильно обозлились и палить хотели, только царь не велел до времени.
Стала ихняя главная сила подходить. Пулеметы с саней стащили и в лес поволокли. Что ж, Урени свой имеют: в срединной засеке, на самой дороге поставлен, ветками еловыми фронтовики его укрыли. Они же при нем и состоят – пять человек.
Солдатишки в лес по обе стороны расходятся, но палить не зачинают. Урени тоже греха брать на душу не хотят, да из охотницкого снаряда и далековато.
Так больше часа прошло. Совсем ободрились. Кто и духом слабел, и те повеселели.
– Надо полагать, без крови обойдется. Не пойдут солдаты на Урени, – многие так подумали.
Вдруг, как ударит, завыло, засвистело… Словно змей огненный из лесу вынесся… С краев пулеметы, как тетерева, затокали.
Фронтовики орут:
– Шрапнель! По селу бьет!
Оглянулись, а из села бабы бегут, ребятишек волокут, иные, что под руку попало, тащут. Словно на пожаре.
Царь Петр Алексеевич вдоль засек бежит, как лось сохатый, снег пургой раскидывает. Шумит фронтовикам издалека:
– Чего вы, растакие сякие, из пулемета своего бить не зачинаете!
А те – через засеку – скок! Отбежали шагов на двадцать, руки вздели и орут:
– Не стреляй – свои!..
Тут на Урени страх и нашел. Потекли мужики, кто куда! Одни в село, к бабам и добру своему, другие – в лес.
А солдаты из засеки бегут по всей линии, винтовки держат наперевес и не палят даже, разве один другой стрельнет из озорства. Добежали. Окружили царя и старцев, наставили на них штыки.
– Сдавайтесь!

Соловки

После взятия Уреней красной армией началась обычная расправа. Кроме царя, Нафанаила и начетчиков, забрали около пятидесяти зажиточных крестьян, мельника, торговца Селиверстова, а также и попа с учителем. Всех в ту же ночь погнали пешком в Кострому, дав, правда, проститься с родными. Отряд остался в селе.
Начался такой грабеж, что уренчане с умилением вспоминали о Фролке.
– Тот хоть жито забирал, но на прокорм оставлял, а скотинки хватил самую малость. Эти же…
Село было обязано не только выполнить продналог и все поставки за просроченное время, исчисленные в непомерно высоких цифрах, но внести пеню и уплатить контрибуцию деньгами.
Для гарантии уплаты взяли заложников. Жены арестованных, ошалев от страха, вытаскивали заветные кубышки и вытряхивали их в полы красноармейских шинелей. Красноармейцы, участвовавшие в «Уренском походе», так разжились, что цена золота и «романовских» на костромском базаре пала чуть не на половину.
Зерно выкачали дочиста, угнали большую часть скотины. Подвод не хватало даже в богатых лошадьми Уренях. Созвали возчиков из соседних сел. Картошку тоже забрали и, как водится в социалистическом хозяйстве, свалили на правленском дворе в огромный ворох и поморозили. Но все же увезли к весне: голодные горожане всё сожрут, еще в очередях за нее драться будут.

Когда принимали по списку и в книгу записывали о годах и происхождении, Петр Алексеевич ответил:
– Крестьянин.
– А как же царем стал?
– И из крестьянства царю быть возможно…

Петру Алексеевичу определили расстрел, но тут и смягчение дали по несознательности и крестьянскому его происхождению. Снизошли на десять лет. Попу же, старцу Нафанаилу и учителю такого снисхождения не дали. Всем же прочим разные сроки: кому пять, кому восемь, а кому и все десять – наравне с царем.

На Соловках уренчане держались обособленной группой, словно связанной в тугой сноп крепким оржаным пряслом. В общей казарме Преображенского собора твердо заняли свой угол и отстояли его от натиска шпаны, а ночью, когда хозяева «общей» – уголовники сунулись щупать добротные уренские мешки, первая пара уркаганов, воя и матерясь, покатилась по каменному полу, словно скошенная железною рукою Петра Алексеевича.

Традиционные ограбления и избиения новоприбывших, не только допускавшиеся, но поощрявшиеся получавшей свою долю «фарта» чекистской охраной, прекратились на время пребывания там Петра Алексеевича. И не физическая сила уренского богатыря играла в этом главную роль, но подсознательно понятая шпаной мощь его духовного превосходства. Он один смог противопоставить себя множеству – массе. Если бы за ним ринулись в драку и остальные уренчане, исход ее был бы иным: сотни шпанят, несомненно, избили бы и покалечили их. Так бывало не раз.

Петра Алексеевича тиф захватил, когда все уренчане уже покрылись черным саваном соловецкой земли. Утром на работе, как всегда неторопливо и размеренно, выполнил обычный урок, но, войдя в ворота кремля, не завернул в свой Корпус, а пройдя шумный в эту пору дня двор, стукнул дверью в шестую роту, где концентрировалось православное и католическое духовенство.
– Исповедуйте, батюшка, и допустите к Причастию…
– Да ведь ты… вы как будто старой веры придерживаетесь?
– У Господа все веры равны. Помирать буду.
– Вступите, – приоткрыл дверь священник, и лишь спустя долгий час вышел из кельи уренский царь Петр, дав там ответ Богу в своих великих и малых мужицких грехах и приняв из круглой некрашеной мужицкой ложки сок клюквы и тяжкий арестантский хлеб, претворенные Таинством Подвига и Страдания в Тело и Кровь Искупителя.
Зайдя к себе, он вынул что то из мешка, бережно завернул в расшитое петухами полотенце и позвал ротного.
– Всё, что есть, – ткнул он рукой в мешки, – отдать сирым и нагим. На помин души.
– Да ты что? Спятил? Здоров, как бугай!
Петр Алексеевич молча поднял руку и засучил полотно рубахи.
– Высыпало?! А тебя на ногах еще чорт держит, – изумился чекист, – ну, топай в лазарет, прощевай, царь уренский! Аминь тебе!
Петра Алексеевича никто не провожал в его последнем земном пути. Ухаживавшая за обреченными и вскоре умершая сама баронесса Фредерикес рассказывала потом, что, раздевшись и улегшись на покрытый соломою пол барака, Петр Алексеевич перекрестился и вытянулся во весь свой огромный рост, словно готовясь к давно желанному отдыху.
В лазарете он не сказал ни слова. Молчал и в беспамятстве. Агонии никто не видал, и смерть его была замечена лишь на утреннем обходе.
…Старая фрейлина трех венчанных русских цариц закрыла глаза невенчанному последнему на Руси царю, несшему на своих плечах осколок великого бремени подвига державного служения.


Источник: Борис Николаевич Ширяев «Неугасимая лампада»
Ганди

Если спросить современных людей "Зачем брокеры прыгали из окон в начале Великой депрессии?",

ответов будет много, но вряд ли прозвучит правильный: человеку чести невыносимо смотреть в глаза тем, кого он убеждал покупать акции, потому что они на подъёме, потому что тенденция к дальнейшему росту отчётливо видна, и у него самого не было сомнений в правдивости своих слов, а они оказались ложью и крахом.

Ганди

Зачем что-то делать, если можно помечтать



К традиционному сравнению христианского и атеистического эстетического чувства вдруг подумалось, что за этими облезлыми балконами интеллигенты читали макулатурные (кто помнит, это не уничижительная, а высокая оценка) издания, и грезили о прекрасных мирах. А крестьяне вырезали кружево.
Ганди

Из воспоминаний Анжелики Балабановой (часть 2)

Шуба

Так как стало очень холодно, Ленин и другие товарищи настояли, чтобы у меня была шуба. Так как в то время не было денег и никакой легальной торговли, мне были выданы необходимые документы для предъявления на меховом складе.
Я видела людей, которые всю свою жизнь посвятили борьбе с частной собственностью и убегали домой с пакетом муки или селедкой, стараясь скрыть их под пальто от завистливых глаз голодного товарища.

Освобождённые женщины

Женщины, которые революции были обязаны всеми своими новыми правами и положением, вдруг стали старыми и изнуренными, физически покалеченными своими страданиями и бесконечной тревогой за своих детей. Мало-помалу их единственной заботой стало достать карточку, которая могла дать им возможность когда-нибудь в ближайшем или отдаленном будущем получить платье, пальто или пару ботинок для детей.

«Товарищ Балабанова, надо немного побалаболить»

...обычно просили кого-то из известных вождей, имевших большее влияние или больший авторитет, выступить на тех или иных фабриках, чтобы зажечь в рабочих энтузиазм речами об успехах революции, победах на фронтах, обещаниями революционной помощи из-за границы. Несколько раз я получала записки: «Товарищ, приезжайте, пожалуйста, сегодня на фабрику X. Сегодня не привезли хлеба, после того как мы его пообещали. Рабочие возмущены. Мы должны успокоить их».

Мотив записаться в РККА

Солдаты, защищающие завоевания революции, питались по первой категории.

Колокола

Во время войны в тех провинциях, которым угрожали немцы, многочисленные церковные колокола из городков и деревень были перевезены в столицу, чтобы они не попали в руки врага. Немцы, которые так остро нуждались в металлах, отправили бы их в переплавку, и из них изготовили бы оружие и боеприпасы. Теперь, когда война закончилась, в Москву приезжали делегации крестьян из далеких деревень, чтобы получить назад колокола своих церквей. Из-за нехватки топлива и повсеместной дезорганизации транспорта эти поездки иногда длились не одну неделю. Крестьяне ехали в нетопленых товарных вагонах, иногда даже на крыше поезда. Когда они добирались до Москвы, их могли ожидать только нескончаемый холод и голод, и перед ними вставала необходимость такой же мучительной поездки назад, домой.

Третий интернационал (Коминтерн)

В тот год мы получили сообщение из Москвы о том, что английская Лейбористская партия выступила с инициативой созвать международный съезд социалистических и рабочих партий в Париже или Берне. Для Ленина и других большевиков этот призыв был сигналом к послевоенному возрождению ненавистного Второго интернационала. Это был также сигнал к немедленному запуску того нового Третьего интернационала, за который Ленин боролся в Циммервальде и Кинтале и который теперь, в момент триумфа и всемирного признания, он мог протолкнуть. Возрождение Второго интернационала или, по крайней мере, присоединение к нему вновь левых элементов должно было быть предотвращено, а руководящая роль российского большевистского движения над этими элементами должна была быть утверждена любой ценой.
Я слышала, что Радек организует зарубежные отделения Коммунистической партии со штаб-квартирой в Комиссариате иностранных дел. Когда я пошла туда, чтобы все разузнать, я обнаружила, что этот широко рекламируемый успех является фикцией. Членами этих отделений были практически все военнопленные в России.
Практически никто из них не был никак связан с революционным или рабочим движением в своих собственных странах и ничего не знал о социалистических принципах. Радек готовил их к возвращению в свои страны, где они должны были «работать на Советскую республику». Двое из этих военнопленных, итальянцы из Триеста, собирались возвратиться в Италию со специальными мандатами от Ленина и большой суммой денег.
– Владимир Ильич, – сказала я, описав ему эту ситуацию, – советую вам забрать назад деньги и мандаты. Эти люди просто наживаются на революции. В Италии они нанесут нам серьезный вред.
– Для развала партии Турати, – ответил он, – они вполне годятся.
Для меня это было первым указанием на то, что отношение Ленина к небольшевистским отделениям движения было отношением военного стратега, для которого деморализация «врага» на войне является необходимым делом. Считается, что орудиями такой деморализации должны быть люди, лишенные сомнений и – что более важно – являющиеся профессиональными клеветниками. Новый интернационал стал плодить таких людей, как мух. Вчера врагом была безликая система эксплуатации; теперь врагом стало правое крыло самого рабочего движения. Завтра им должны были стать диссидентствующие левые социалисты, которые во всех мелочах подвергали сомнению доктрину Москвы. Со временем, после смерти Ленина, ими станут сами старые большевики.
Через несколько недель после разговора с Лениным от наших итальянских товарищей стали поступать жалобы на то, что эти два посланца потратили доверенные им деньги в ресторанах и борделях Милана.

Зиновьев

Впервые я увидела Зиновьева в действии в Циммервальде. Я заметила тогда, что всякий раз, когда нужно было осуществить какой-нибудь нечестный фракционный маневр, подорвать чью-либо репутацию революционера, Ленин поручал выполнение такой задачи Зиновьеву.

Вымаривание голодом

Одесса даже в таких условиях казалась призраком того прекрасного приморского города, который в обычное время так был полон жизни. И хотя этот город расположен посреди самой плодородной зоны России, он страдал от острой нехватки продовольствия, как и вся остальная Украина. Часть населения, в основном молодые ремесленники-евреи, проявляла лояльность по отношению к большевикам и была полна энтузиазма. Но новое правительство еще недостаточно хорошо упрочилось, чтобы организовать карточную систему распределения продовольствия, которая преобладала в Москве и других русских городах, или предотвратить спекуляцию. Чтобы получать продовольствие, человек должен был пользоваться особыми привилегиями члена партии или должностного лица или он должен был покупать продукты нелегально.

Методы вычисления врагов

Летом в Киев приехал граф Пирро в качестве бразильского посла на Украине и обосновался в одном из лучших домов в городе. Он не делал секрета из своего враждебного отношения к большевизму или из своей дружбы с теми, кого притесняла власть. Набирая штат секретарей и офисных работников, он ясно дал понять, что не примет ни одного большевика – этот факт привлек к посольству большое число отчаявшихся людей, которые не могли получить работу при нынешнем правительстве. Какие-то из этих людей были взяты в штат, а другие были записаны в очередь людей, ожидающих вакансии. Прошел слух, что Пирро также соглашался давать бразильские паспорта тем, кто пытался бежать из страны.
Когда я узнала о деятельности Пирро, я пошла к Лацису.
– Если уж кого и нужно арестовать из-за связи с Пирро, почему бы вам не арестовать самого Пирро? Этот человек действует явно как иностранный агент; по крайней мере, его следует выслать из страны.
– Мы позаботимся о нем, – ответил Лацис.
Но хотя из Московской ЧК приехал сам Петере, чтобы наблюдать за работой в Киеве, и хотя «заговорщики», связанные с Пирро, продолжали попадать в руки ЧК, с самим Пирро ничего не случилось, а потом наступление поляков заставило нас эвакуироваться из Киева. Когда я возвратилась в Москву, я пошла к Дзержинскому. когда я заговорила о деле Пирро, он посмотрел на меня с удивлением: разве я не понимаю, что Пирро – это агент ЧК, который был послан на Украину в роли провокатора?

Коратковременный взлёт Троцкого

Имя Троцкого, который организовал Красную армию и сделал из нее действенную воинскую силу, звучало в это время даже с большим воодушевлением, чем имя Ленина. Казалось, он олицетворяет победу и смелость.

Методы нейтрализации полезных, но слишком болтливых

– Я хотела бы, чтобы товарищ Зиновьев сказал мне, почему я должна уехать из Москвы в то самое время, когда приезжают делегации из Западной Европы. Меня избрали секретарем, очевидно, из-за моих связей с рабочим движением за рубежом, особенно в Италии. Тогда почему меня нужно отделить от моих итальянских товарищей, когда они приедут в Россию? И что я смогу сделать в Туркестане такого, что любой другой партийный пропагандист сделать не сможет?
За моими словами последовало ледяное молчание. Раздраженный этим прямым и недипломатичным выпадом, Зиновьев начал нервно писать записки членам Исполкома, пока я говорила. Было очевидно, что все они были прекрасно осведомлены о заговоре Зиновьева.
Когда я пришла в тот день в Смольный за полчаса до начала заседания, некоторые члены Исполкома уже расходились.
– В чем дело? – спросила я их. – Почему вы уходите?
– Мы только что закончили, – ответил один из них. – График изменился; мы начали сегодня утром в десять.

Как большевики дробили иностранные соцпартии

Зиновьев принял нас (делегацию итальянских коммунистов) в том самом вагоне, в котором царь раньше устраивал аудиенции своим приближенным и чиновникам, когда ездил по стране. Теперь Зиновьев всем своим видом и манерами изображал царя.
Было решено, что итальянская делегация получит возможность ездить по городам и селам помимо Петрограда и Москвы. Когда мы собирались уезжать из Москвы, мы с удивлением узнали, что двое итальянских делегатов (Бомбаччи и Грациадей) не едут с нами. Выбор пал именно на этих двоих делегатов, потому что они были слабы и тщеславны и не способны устоять перед лестью и похвалой. Их принимали, им льстили в Кремле, бывшей резиденции русского царя, в такой обстановке, которая говорила о власти и деньгах!
Зиновьев писал записку председателю: «Пусть слово возьмет Бомбаччи. Его длинные волосы и развевающаяся борода привлекают внимание. То, что он говорит, переводить не стоит».
В то время как Ленин видел в этих двоих итальянцах орудия, которыми он может воспользоваться, а потом от них избавиться, сами эти двое воображали, что за свои положительные качества их выбрали в лидеры итальянского движения под крылом большевиков. Пока мы отсутствовали, их показывали русским слушателям как настоящих представителей революции – в противовес Серрати, который «предал» ее. Их речи переводили так, как того хотел Зиновьев. Они совершенно опьянели от оваций толп народа и лести зиновьевских прихвостней.
Когда мы вернулись в Москву, обнаружили, что атмосфера изменилась. Серрати и других делегатов, которые его поддерживали, стали встречать враждебно и с подозрением. Повсюду шептались о «предательстве» Серрати. Нарастающий поток взаимных подозрений охватил членов делегации. Те двое итальянцев, которые оставались в Москве, полностью стали марионетками в руках большевиков. Рассчитывая на безнаказанность, которую им гарантировал их авторитет, деньги и успех, большевики использовали своих агентов, проживавших в Италии, чтобы во всех деталях завершить свой заговор.
Зиновьев послал телеграмму руководству итальянской партии с просьбой назвать имена трех социалистов, которые в составе делегации находятся в России и которые могли бы стать делегатами Второго съезда Коминтерна. Ничего не зная о ситуации, сложившейся в Москве, они телеграфировали мандаты для Серрати, Бомбаччи и Грациадея.


(Никола Бомбаччи, друг детства Муссолини, сотрудничал с ним по линии марксизма, затем боролся по линии фашизма, затем сотрудничал по линии фашизма, в 1945 был повешен вместе с ним)

Как Коминтерн прятался от своего секретаря

...в мою комнату вбежал Рид.
– Скажите мне, Анжелика, вы все еще являетесь секретарем интернационала или нет?
– Конечно да, по крайней мере номинально, – ответила я.
– Если это так, то почему вы не на заседании Исполкома?
– Я ничего о нем не знаю. Где оно проходит?
– Зато я знаю, – сказал он. – Эти трусы заседают в комиссариате Литвинова, чтобы вы не узнали, где они.
Когда я вошла в комнату, Зиновьев побледнел, а другие члены Исполкома пришли в чрезвычайное замешательство. Я подождала окончания заседания, не сказав ни слова. После него я попросила Зиновьева объяснить, почему меня не уведомили о нем и что вообще происходит.
– А мы думали, – сказал он, не поднимая глаз, – что Троцкий сказал вам. Исполком уже решил сместить вас с вашей должности из-за вашего отказа поехать в Туркестан.
...наибольшее впечатление в тот момент на меня произвела трусость этого человека, который, притворяясь революционным вождем, не обладал даже мужеством посмотреть в лицо человеку или взять на себя ответственность в неприятной ситуации.

Радек

...во время войны я заметила, как легко он (Радек) может перепрыгивать с одного прогноза на другой. Сегодня он доказывает, что события на фронтах должны быть такими-то и такими-то; завтра, когда уже случилось все наоборот, он будет пытаться доказать, что все могло бы случиться и иначе. Эти объективные оценки не имели большого значения, но, когда на кону было личное положение Радека во фракции, он применял то же самое интеллектуальное ловкачество, и результаты были более серьезными. Он представлял собой необыкновенную смесь безнравственности, цинизма и стихийной оценки идей, книг, музыки, людей. Точно так же, как есть люди, не различающие цвета, Радек не воспринимал моральные ценности. В политике он менял свою точку зрения очень быстро, присваивая себе самые противоречивые лозунги. Это его качество при его быстром уме, едком юморе, разносторонности и широком круге чтения и было, вероятно, ключом к его успеху как журналиста. Его приспособляемость сделала его очень полезным Ленину, который при этом никогда не принимал его всерьез и не считал его надежным человеком. Как выдающийся журналист Советской страны, Радек получал распоряжения писать определенные вещи, которые якобы исходили не от правительства или Ленина, Троцкого или Чичерина, чтобы посмотреть, какова будет дипломатическая и общественная реакция в Европе. Если реакция была неблагоприятная, от статей официально отрекались. Более того, Радек сам отрекался от них. Не обладая восприимчивостью и большой гибкостью ума, он умел выражать мнения других и на самом деле верить, что они были его собственными, мог с пылом поддерживать довод, против которого до этого боролся.

Подпоить англичан

…я получила записку от Чичерина, в которой сообщалось, что меня назначили ответственной за подготовку к встрече британской рабочей делегации в Петрограде.
Когда я пришла, я обнаружила, что там уже находится Радек. Обсуждался продовольственный вопрос, и Радек только что доказал «абсолютную необходимость» создать нашим гостям необычайно привилегированные условия и снабжать их также винами и напитками, которые в то время в России были запрещены.

Смысл Коминтерна

Мало найдется в мире организаций – за исключением, наверное, католической церкви, – которые можно сравнить с Коминтерном по количеству его изданий, органов и представителей, разбросанных по всему миру и ставящих себе цель проникнуть в народные массы и привлечь на свою сторону как можно больше людей повсюду.
За Коминтерном стояли неограниченные денежные средства советского правительства, которое в то время беспокоило не столько положение русского народа, сколько контроль над революционным рабочим движением в мире. Ни одна революционная группа ни в какой стране, зависевшая от финансов своих собственных членов и поддержки бедствующих рабочих, не могла соперничать с таким аппаратом или с его беспринципными и хорошо финансируемыми деятелями.
По-видимому, целью этих многочисленных организаций, газет и представителей было внедрение московской доктрины в рабочее движение во всем мире. Однако в действительности было почти невозможно найти в каких-либо их документах объяснение того, что на самом деле требовали большевики от своих последователей: почему они вносили раскол в какие-то партии, отлучали другие партии, третьи объявляли непогрешимыми (даже самые правые); почему некоторых руководителей объявляли шпионами, предателями, фашистами и т. д., в то время как других, которые действительно предавали движение до и во время войны, принимали с широко раскрытыми объятиями и делали коммунистическими руководителями в их собственных странах. Единственным действительно применявшимся критерием, несмотря на все многословные политические тезисы, было полное принятие хотя бы на словах указаний Москвы.
Эти тезисы и требования, рассылаемые различным движениям и партиям для того, чтобы верующие безоговорочно приняли и руководствовались бы ими, были написаны на искусственном политическом жаргоне, изобретенном русскими большевиками. В переводе они были еще менее вразумительными. Слово с латинским корнем русифицировалось, затем оно переводилось людьми, которые понятия не имели о его происхождении, словом, имевшим совершенно другое значение или не имевшим его вообще. Или искаженное русско-латинское слово целиком вводилось в текст на другом языке. Но эти длинные тезисы и искусственные лозунги были предназначены не для понимания и обсуждения, а просто для того, чтобы им следовали. Их копировали сотни газет, тысячи людей различными способами внедряли их во всех странах.
...они использовали метод естественного отбора наоборот, выбирая себе людей для сотрудничества не по их положительным, а по отрицательным качествам, потому что такими людьми было легче манипулировать.

Идиот Сератти пишет Ленину

«В вашей партии сейчас в шесть раз больше членов, чем до революции, но, несмотря на строгую дисциплину и частые чистки, она не много приобрела, если говорить о качестве. В ряды вашей партии вступили все те, кто привык рабски служить тем, кто обладает властью. Эти люди составляют слепую и жестокую бюрократию, которая в настоящее время создает новые привилегии в Советской России.
Эти люди, которые стали революционерами на другой день после революции, сделали пролетарскую революцию, стоившую народным массам стольких страданий, источником, который они используют для получения благ и власти. Они делают цель из того террора, который для вас был только средством».

Сотрудничество большевиков с фашистами

(1924)
После убийства Маттеотти Муссолини практически подвергся бойкоту со стороны большинства иностранных посольств в Риме. И тем не менее через месяц после этого события он был приглашен на обед в российское посольство. Газеты опубликовали фотографию Муссолини и его друзей, сидящих под портретом Ленина с серпом и молотом в советском посольстве в Риме!

Венское кровавое воскресенье

(1926-27)
...венские рабочие, возмущенные мягкими приговорами, вынесенными убийцам, предприняли попытку поджечь здание суда. Во время беспорядков, которые за этим последовали, 95 из них заплатили за эту попытку своими жизнями. На центральном кладбище Вены есть сектор, где лежат исключительно жертвы этих беспорядков: мужчины, женщины, дети, захороненные вместе.
(9 января 1905 года убито 96 человек)
Ганди

Из воспоминаний Анжелики Балабановой (часть 1)

Анжелика Балабанова родилась на Украине в богатой еврейской семье, в 19 лет сбежала за границу от деспотичной матери, увлеклась социализмом, вступила в итальянскую соцпартию, опекала юного Муссолини, близко общалась со всеми левыми Европы, на почве антивоенных взглядов сблизилась с большевиками, в 1917 году вступила в их партию, тесно общалась со всеми её лидерами, 4 года активно им помогала по агитационной и международной линии, затем от осознания двуличия большевиков и жалости к россиянам покинула страну накануне смерти Ленина. В 1938 году издала мемуары.

(заглавия мои – cmpax-u-pagocmb)

Немцы

(конец 19 века)
Атмосфера в университетах Германии была подобна атмосфере в хорошо вымуштрованном армейском гарнизоне, которым, подобно штабу, управлял профессорско преподавательский состав. Пропасть между преподавателями и учащимися олицетворяли короткие и надменные кивки, которыми первые отвечали на военные приветствия и щелканье каблуками последних. Невероятный формализм и авторитарность университетской жизни ужасали меня, но еще более невероятным было спокойствие, с которым студенты принимали такой режим. Можно было тщетно искать хоть какой то намек на бунт, непочтительность, добродушную насмешку. Если среди лейпцигских студентов и были какие то радикалы, я не обнаружила их – и это в одном из самых революционных социалистических центров во всей Германии!

Абсурдное соблюдение формальностей и следование иерархии, преобладавшее в то время, которое позабавило бы меня тогда, если бы я более беспристрастно смотрела на все, что меня окружало, продемонстрировал один случай, произошедший со мной во втором семестре. Меня остановили на полуслове, когда я отчаянно взывала, чтобы к серьезно заболевшему студенту был послан доктор. А все потому, что я опустила одно из трех званий, которыми полагалось называть врача.
– Вы имеете в виду тайного советника профессора доктора X., не так ли? – прервал меня преподаватель.

Я поехала в Берлин учиться у Адольфа Вагнера, самого известного ученого, занимавшегося политической экономией в то время.
И хотя доктор Вагнер имел репутацию либерала, я вскоре поняла, что он настоящий прусский милитарист. В этом он был типичным немецким преподавателем высшего учебного заведения того времени, и именно это сочетание абстрактного либерализма, внутреннего раболепия и слепого национализма, присущее многим интеллектуалам Германии, поразило мир в 1914 году.
Когда появился профессор Вагнер, чтобы начать лекцию, он был встречен неистовым топотом ног, которым немецкие студенты выражали не какой либо протест, а свое патриотическое возбуждение. И только после того, как Вагнер сел, произнеся последние фразы лекции, я поняла, что означала эта демонстрация и необычно шовинистической тон профессора, обращенный к слушателям. Рядом с Вагнером на возвышении сидел в кресле, покрытом гобеленом с золотой отделкой, пожилой господин в военной форме со множеством орденов. Этот посетитель был членом семьи Гогенцоллерн.
Задолго до конца года я решила, что университетской жизни в Германии с меня хватит.

Итальянцы

Атмосфера в Римском университете так же отличалась от атмосферы университетов в Германии, как и климат. Тот нелепый формализм и настоятельное требование соблюдать установленный в учебном заведении порядок отсутствовали совершенно. Когда преподаватели проходили мимо студентов, они приветствовали их и получали ответные приветствия с непринужденной учтивостью. Тех, кто занимал самое высокое положение в профессорско преподавательском составе, можно было остановить и подробно расспросить по любому вопросу, который был интересен или непонятен для студента. Не было различия в отношении к студентам, женщины они или мужчины; для женщин не было каких то особых требований или ограничений. Многие лекции были открыты для широкой публики, равно как и для студентов, и были бесплатными.
Многие молодые женщины, посещавшие занятия, были родом из богатых и консервативных римских семей. Они одевались с определенным изяществом и обычно ходили в сопровождении монахинь, выступавших в роли дуэний. Многие из них оставляли своих дуэний в библиотеке или еще где нибудь и ускользали от них на какое нибудь свидание. Они придерживались гораздо более свободных взглядов, чем те немногие женщины радикальных взглядов, которые принципиальным вопросом считали «свободу пола».

Муссолини (в бытность марксистом)

«Религия безнравственна и является физическим заболеванием. Глубоко религиозные люди ненормальны» и т. д.
Но в начале своего выступления он попросил кого нибудь из аудитории одолжить ему часы. Делая драматическое ударение, он провозгласил: «Я дам Богу только пять минут, чтобы поразить меня насмерть. Если он не накажет меня за это время, он не существует».
Вскоре после этого он опубликовал свою первую брошюру «Бога нет» за счет своих друзей радикалов. Предисловие к брошюре заканчивалось заявлением: «Верующие, Антихрист родился!»

Американцы

После 1905 года, когда Максим Горький, уже один из самых известных писателей в мире, был делегирован на сбор средств для жертв русского царизма в Соединенные Штаты Америки, все собранное им составило одну треть от той суммы, которую я собрала среди итальянских рабочих и крестьян.
Миссия Горького была отмечена сенсационными событиями. Его отказались принять в нью йоркской гостинице, где он попытался зарегистрироваться вместе с русской актрисой Андреевой, с которой он жил какое то время, и американские консерваторы начали разжигать против него ужасную скандальную кампанию. Отношения, принимаемые в Европе как само собой разумеющееся, слишком напрягли сознание американских буржуа. Даже Марк Твен присоединился к хору их голосов.

Николай Второй

В те дни было модно осуждать царскую тиранию почти теми же словами, которыми теперь осуждают Гитлера.

Левые популярны в отсталых странах

В итальянцах всегда было скептическое и ироническое начало, и их привлекают бунтари. Их привязанность к церковным традициям носит больше характер суеверный, нежели религиозный, и они редко относятся к представителям духовенства с тем почтением, которое можно увидеть, например, у ирландских верующих или у православных крестьян в старой России.

...в начале XX века социализм как учение был почти так же широко распространен в отсталой Италии, как и в более развитых странах, вроде Германии. Идеи социализма, без сомнения, были гораздо более популярны здесь, чем в Англии. Академический мир в Италии, вероятно, в большей степени подпал под влияние марксизма, чем в какой либо другой стране.
В России на протяжении почти века революционное движение возглавляли мужчины и женщины из наиболее мыслящих слоев дворянства и буржуазии

Будущим историкам, пытающимся толковать историю рабочего движения с чисто теоретической точки зрения, будет трудно объяснить, почему «отсталые» итальянские и испанские рабочие откликнулись на испытание борьбой против войны и фашизма дружнее, чем рабочие такой высокоразвитой страны, как Германия.

- Перед вами выступит представитель угнетённой России.
- Моя мать меня в детстве угнетала, хотите послушать?


В 1907 году социалисты в парламенте предприняли действия, чтобы заблокировать любую помощь русскому правительству.
Когда я входила, выступал Турати, один из самых популярных людей в Италии. Я испугалась, когда он вдруг резко остановился посреди своей речи и сказал: «Хватит уже моих слов. Среди нас находится представительница угнетенной России Анжелика Балабанова».

Я помню, как я сказала: «Если бы вместо того, чтобы прислать на эту выставку изделия ручной работы, изготовленные угнетенными и недоедающими крестьянами, Россия прислала бы скелеты умерших от голода арендаторов и черепа замученных революционеров, общественность получила бы более точное представление о царской России».
Отклик был похож на глубокое эхо страданий русского народа. На следующий день демократическая газета Secolo посвятила моей речи передовую статью и заявила, что общественное мнение в Италии отзовется на протест, который я озвучила на этом собрании. Так и было.

Русские социалисты вели паразитический образ жизни

Личная жизнь Плеханова была для меня таким же вдохновением, как и его книги во время моей учебы в брюссельском университете. Его годы жизни в эмиграции были годами болезни, бедности и личной трагедии, во время которых ему никогда не приходило в голову отдать свои блестящие интеллектуальные таланты в распоряжение буржуазного мира. Его первый ребенок, как и сын Маркса, умер в результате лишений, которым была вынуждена подвергнуться его семья. Не раньше, чем его жена – женщина, которую он в России знал как молодую революционерку, – закончила свое медицинское образование и стала известным врачом, они получили возможность ощутить в какой то мере материальное благополучие.

В то время почти все русские революционные вожди и студенты находились в Швейцарии и Женева сделалась столицей русского революционного движения. Каждая партия этого движения: меньшевики, большевики, эсеры, бундовцы – имела свою собственную прессу, свою собственную организацию и свою собственную группу восторженных приверженцев, включая некоторых «прогрессивных» промышленников и представителей богатой интеллигенции. Жизнь любого политического движения в эмиграции неизбежно гораздо больше обращена вовнутрь себя, чем жизнь движения в своем родном окружении при нормальных условиях и ежедневных контактах с массами. В эмиграции личное равенство становится преувеличенным, различия легче превращаются в разногласия, а интеллигенция играет главную роль.
В то время, когда произвол российского абсолютизма шокировал демократическое мнение в Европе и Америке, русские эмигранты – в отличие от своих товарищей социалистов в других странах – могли располагать возможностью быть выслушанными даже высшими слоями общества.

Фракционность

Так как я никогда раньше не присутствовала на русском съезде, я не поняла, насколько серьезно мои соотечественники восприняли свое деление на фракции. Первая фраза, которой меня встретили, когда я, наконец, получила доступ в казармы, была не приветствие, а вопрос: «Вы от какой фракции?»

Пятый съезд РСДРП проходил в храме

(1907)
Странно, что съезд проводился в церкви. Она называлась церковь Братства, а ее паства, вероятно, состояла из христиан социалистов или пацифистов, которые смутно симпатизировали делу русских и были бы, без сомнения, сильно шокированы, если бы присутствовали на некоторых заседаниях и поняли бы некоторые споры. Очевидно, они не предполагали, как долго продлится наш партийный съезд, когда давали свое согласие на то, чтобы мы воспользовались церковью, и на протяжении последующих недель самые горячие теоретические споры прерывались объявлением обычно одного из лондонских эмигрантов: «Товарищи, совет церкви Братства извещает нас, что мы можем пользоваться этим зданием еще только два дня». Так как у нас не было денег, чтобы заплатить за другое помещение, в конце концов был достигнут компромисс, согласно которому русские должны были освобождать церковь днем или вечером на время проведения церковных служб.

Ранее я присутствовала на бурных, волнующих съездах итальянской партии, на внушительных собраниях немецких социал демократов и запоминающихся заседаниях Исполнительного комитета Второго интернационала, на которых различные направления внутри движения находили выражение в блестящих словесных поединках или в упорядоченных спорах. Во всех этих группах у присутствующих было достаточно чувства единства по определенным основным положениям, чтобы оно обеспечивало на практике эффективный союз против общего врага.
На русском съезде не чувствовалось такой уверенности в базисном единстве. И хотя организационный раскол между меньшевиками и большевиками был преодолен год назад в Стокгольме, и окончательный и бесповоротный разрыв между ними произойдет еще только через пять лет, с самого первого заседания на съезде главенствовал всепоглощающий, почти фанатический дух фракционности, который, казалось, может расстроить его в любой момент. Несмотря на озабоченность фракционной стратегией, остротой и даже лживостью некоторых доводов – особенно тех, к которым прибегали большевики, – общий теоретический и научный уровень дискуссии был выше, чем на любом другом собрании революционеров, на котором мне доводилось присутствовать. Выступления вождей длились часами (сам съезд должен был продлиться шесть недель), и, когда они приступали к теоретическим вопросам и приводили исторические аналогии, сразу как то забывалось, что это политический съезд. Это могло быть собрание преподавателей высших учебных заведений или затянувшийся научный спор. Русским не приходило в голову, что эти длительные теоретические споры можно подчинить – как это часто делали другие революционеры – вопросам практики и тактики, иначе эта продолжительная полемика представляла собой пустую трату времени. Для них было самоочевидно, что всей революционной деятельности должно предшествовать – а затем и руководить ею – полное прояснение всех теоретических вопросов.

Горький

Горький, и его вторая жена актриса Мария Андреева были у большевиков самым богатым источником финансовой поддержки и связующим звеном с богатой сочувствующей буржуазией в России и Англии.
Наша комиссия приняла решение, что мы смогли бы занять достаточное количество денег у богатых либералов для продолжения съезда, если Горький, наш самый известный участник съезда, подпишет долговую расписку. Горький сначала согласился сделать это, а затем, после того как его отозвали в сторонку какие то большевистские лидеры для того, чтобы шепотом посовещаться, он сообщил нам, что подпишет ее только в том случае, если Центральный комитет партии, который должен будет избираться в ходе съезда, будет состоять из большевиков.
В конце концов мы сумели занять часть необходимой суммы у одного промышленника либерала, который пригласил десять или двенадцать революционных деятелей из России к себе домой и который в то время громогласно заявлял о своей симпатии к русской революции. После обеда мы должны были совершить прогулку по его картинной галерее и восхищаться ее шедеврами. Перед одним из них Горький остановился и заметил по русски: «Как ужасно!» Хозяин дома посмотрел на Плеханова, чтобы тот перевел замечание знаменитого гостя, и я внезапно ощутила панику за судьбу нашего займа. Плеханов, не моргнув глазом, спас положение. «Товарищ Горький просто воскликнул «Поразительно!», – уверил он хозяина дома.
Через два дня после свершения Октябрьской революции в 1917 году я, находясь в Стокгольме, получила письмо от нашего друга с 1907 года с требованием полной и немедленной выплаты долга.

Англичане

В Штутгарте как никогда сильное впечатление на меня произвело различие между вождями европейских и английских социалистов. Многие из нас подходили к проблемам движения с теоретической и интеллектуальной точки зрения. Но английские лидеры, символом которых был горняк Харди, были по большей части сами рабочими, ведущими активную работу в своих собственных рабочих союзах; они были неизменно практичны и нетерпимы к обобщениям.

После октября 1917

Ленин и большевики вообще были убеждены, что русская революция не сможет выжить, если она не послужит искрой, зажигающей пожары революций в Центральной Европе.

Ленин написал мне: «Дорогой товарищ, работа, которой вы занимаетесь, представляет собой чрезвычайную важность, и я прошу вас продолжать ее. Мы рассчитываем на вас, как на человека, оказывающего нам самую действенную поддержку. Не думайте о средствах. Тратьте миллионы, десятки миллионов, если необходимо. В нашем распоряжении много денег. Из ваших писем я понял, что некоторые курьеры не доставляют наши газеты вовремя. Пожалуйста, сообщите мне их имена. Эти саботажники будут расстреляны».

... большие суммы денег начали поступать, по-видимому, для финансирования работы Циммервальдского движения, но большая их часть, как я вскоре обнаружила, должна была быть заплачена агентам, которые создавали большевистские движения и газеты по всему миру. И хотя у советской власти не было официального посольства в Швеции, в Стокгольме появилась торговая делегация, которая прибыла с целью вести переговоры по вопросам торговых отношений. Первым офисом этой делегации стала штаб-квартира Циммервальдского движения, и некоторая часть денег, которые я должна была тратить и раздавать, была оставлена мне курьерами этой делегации.

Красный террор

(1918)
Сам Ленин не захотел вдаваться в подробности на эту тему. У меня сложилось впечатление, что его особенно взволновала казнь Доры Каплан, потому что это имело отношение к нему, и что решение было бы проще, если бы жертвой ее пули пал какой-нибудь другой советский комиссар. В другой раз, когда я выразила свои чувства по поводу казни группы меньшевиков, обвиненных в ведении контрреволюционной пропаганды, Ленин ответил: «Неужели вы не понимаете, что, если мы не расстреляем этих нескольких главарей, мы можем оказаться в ситуации, когда нам потребуется расстрелять десять тысяч рабочих?» Тон его речи не был ни жестоким, ни равнодушным; это было выражение трагической необходимости.

Эберт

Фридрих Эберт, самый консервативный из руководителей профсоюзов среди правых социал-демократов, был избран председателем Совета народных комиссаров собранием рабочих и солдатских советов в Берлине. Это собрание отказалось выслушать Либкнехта и других левых вождей и включить их в состав кандидатов.
Эберт, Носке и другие бюрократы от рабочего движения, чье влияние даже в среде социал-демократов постепенно вытеснило влияние более старшего поколения марксистов и задушило влияние новых, в течение последующих нескольких месяцев использовали остатки прусского милитаризма для подавления немецких революционеров.

Диалектическая логика в действии
...я испытывала чувство стыда в своем комфортабельном номере в «Национале», ведь я знала, что другие – и рабочие, и представители интеллигенции – вынуждены были месяцами ждать, просить, настаивать и интриговать, чтобы получить хоть какое-то прибежище.
И что я могла сделать? Если бы я отказалась принять эти привилегии, это показалось бы политическим кокетством или лицемерием, подспудной критикой тех, других преданных революционеров, которые – хоть они, возможно, в этом и разделяли мои чувства – уже приняли такие условия. Большинство из них работали день и ночь на благо революции, принося в жертву свое здоровье и неся бремя ужасающей ответственности. Безусловно, они нуждались в самом лучшем, что можно только было достать при сложившихся обстоятельствах: чистые, отвечающие гигиене комнаты с отоплением по мере возможности, соответствующая пища, автомобили для поездок…

...сидя в бывшей царской машине, я смотрела, как эти женщины идут с работы в конце дня, потому что трамваи переполнены и ходят нерегулярно, мне казалось, что с точки зрения физического комфорта между ними и мной была дистанция больше, чем между жителем дореволюционной России и царем.

Было много других революционеров, которые героически переносили тяготы, которые они добровольно взяли на себя. Те немногие привилегии, которыми они пользовались, также отражали желания масс.

Вожди любят покататься

– Вы не могли бы объяснить мне, почему товарищ Балабанова может получить машину немедленно, когда другие просящие товарищи сталкиваются с тем, что ее получить невозможно вообще?
– Можно мне задать вам вопрос? – ответил он. – Кто тот товарищ, которого мы привозим на работу утром раньше всех и кто возвращается позже всех вечером? И кто ни разу не просил машину покататься?

Источник: книга Анжелики Балабановой «Моя борьба» «Моя жизнь – борьба»
Ганди

Франция, Германия и Россия перед коммунистическими вызовами Первой Мировой войны

Во Франции был богатый опыт революций и борьбы с коммунистическими идеями. Там научились пудрить черни мозги левыми лозунгами, но при этом удерживаясь на правом фланге. Назовём этот метод "лживая левизна".
В Германии господствовала дисциплина на базе строгой христианской нравственности. Это был сильный якорь для большинства людей, удерживая их от движения влево. Назовём это "правдивой правизной".
В России же не было ни иммунитета против коммунизма, ни строгой нравственности. Поэтому к левым идеям относились искренне и некритически. Победили в итоге самые циничные люди во всей стране - большевики. Они как французы играли на левых идеях, но в другом направлении.
Ганди

Из дневников Ивана Ивановича Шитца

1928
В области духовной — за разорением ненавистной евреям и их подголоскам православной церкви — последовало не «обезбожение», а бегство в секты. Рядом с «комсомолом» сложился могущественный «бапсомол», у баптистов до двух мил. членов их молодежи; говорят, преимущественно на Сев. Кавказе и на Украине.

1929
Ежедневно смертные приговоры за вредительство (в Астрахани 17 приговоров), за убийство или покушение на убийство, иногда за убиение рабкоров, селькоров, хлебозаготовителей, которых, действительно, стали истреблять как-то стихийно. Обычно в первую голову присуждают «попа», затем «кулаков» и всяких «бывших» людей. Всюду глубокое брожение. Отнимают у крестьян все: хлеб, овес, картошку. За недоставку — конфискация имущества.
Кроме того массовые аресты. Забирают мужиков десятками по деревням и куда-то угоняют; не то на работы, не то по тюрьмам.
Недавно проезжий видел в Туле море мужицких голов на площади: то родственники провожали 500 крестьян, высылаемых на принудительные работы на север, там «срывают» лесозаготовки из-за дешевизны оплаты в невозможных условиях, (а экспорт леса — наша первая статья в бюджете).
В школе проводили подготовку к 7 ноября. Муштровали не только школьников, но и их родителей, для чего устроили особое собрание. Требовали проведения таких-то пунктов, а после 7-го собрали анкету со всех детей и послали ее в район (можно представить себе, как там используют анкету). Пункты были такие: имя родителей, кто они, чем занимаются, кем были в прошлом. Чем отметили дома день 7-го ноября? Чем обед в этот день отличался от обычного? Какие сделаны подарки детям? Были ли в гостях и что говорили там в этот день? и т. п.
Иные думают, что предстоит резкий поворот, и кивают на Сталина, который сказал как-то, что пора перестать опираться на книгу, написанную 70 лет назад (подумайте, какое кощунство — покушение на самого Маркса!)…
Гонения на лишенцев облекаются в форму поголовного истребления. В булочных духовенству не продают черного хлеба, а комиссариат внутренних дел разрабатывает закон о лишении лишенцев всякого крова.

1930
Т.к. везде условия жизни и прокормления очень плохи (даже в Питере недавно только поставлена проблема «довести питание до уровня Москвы» — тонкая ирония!!), то Москва перенаселяется не по дням, а по часам. В ней уже считают 2 300 000 жит., а через два года ожидают 2 800 000. Жилищные условия в этом наиболее обслуживаемом центре все более портятся. Застроены все сараи, на старых крепких зданиях, уродуя их архитектуру, воздвигают новые этажи, иные церкви снабжают «этажами» и приспособляют под учреждения; водопровода не хватает, и он, и канализация постоянно «лопаются». Обнищание, предвидимое на много лет, повело к расширению тротуаров за счет проездов, — конный транспорт почти уничтожился, автотранспорт приватный не развивается, толпа прет по улицам невероятная, — серая, грязная, грубая.
Простое мыло исчезло давно, его малыми дозами дают по карточкам. Туалетное еще прошлым летом продавалось свободно. Среди зимы уже не отпускали дюжинами. Потом стали давать по куску, наконец — нет мыла вовсе…
Строят заводы, здания, учреждения, и правильно делают: труд дешевый, был бы материал, строить выгодно; но — построенные заводы либо оказываются не на месте, не имеют сырья, либо вовсе не нужны. Вовсе не выдумка, когда в Казахстане с огромными затратами создают завод для разработки будто бы обнаруженного на месте свинцового серебра, а в конце концов обнаруживается, что там не серебро, а цинк.
Кричали о курской магнитной аномалии. Сулили необычайные выгоды. Потом замолкли. Извлечение магнитного железа из таких глубин оказалось невыгодным, если не невозможным. К тому же на Урале железо, не эксплуатируемое, чуть ли не наружу валяется. Бросили аномалию, занялись Магнитостроем, где создается даже какой-то особый, новый социалистический город Магнитогорск. Недавно по газетам прошли вести о том, что там сплошные нелады и неудачи, «срывается» (любимое слово!) все начинание…

1931
В извлечении средств доходят до виртуозности. Один из приемов: ночью, без всякого «ордера», просто через ночных сторожей, приглашают в милицию отдельных лиц, сажают их на грузовик, объезжающий ряд участков, затем всю компанию привозят в ГПУ и там не «арестуют», не «числят за ГПУ» (ищущим родственникам так и говорят, что не числится), а «задерживают для увещания», т. е. попросту заставляют несколько дней просидеть, не раздеваясь, в кордегардии (мужчины и женщины вместе), причем спрашивают несколько раз, нет ли валюты, ценностей, увещают, что надо помочь государству; таким нажимом иной раз получают доллары (иногда в минимальном количестве), золото, бриллианты.
Поразительный общий упадок культуры, прямо даже материальный. Люди сморкаются рукой. Редко меняют белье. Привыкли жить, работать, есть, спать в той же комнате. В квартирах встречаются в коридоре, кухне, у умывальника люди чужие, разного возраста и пола — полураздетые, и это перестало смущать кого бы то ни было. Как в тюрьме. Падают все производства. Уже некому сшить хорошее белье. Не достанешь ниток, не говоря уже о материале… Огрубение нравов ужасное. На улицах только «пхаются», в трамваях давка, обрывают платье, бранятся, отдавливают ноги и т. п. Не лучше на улицах: выпавший снег на бульварах не отгребается, — как в 1918 г., ходят по боковым аллеям гуськом, еле проложив тропку для человека…


Источник
Ганди

Об осведомлённости генсеков

Александр Бовин, спичрайтер Брежнева:

Поясню по поводу протокола. Речь шла о секретном протоколе, который прилагался к советско-германскому договору от 23 августа 1939 года и который делил Польшу между Сталиным и Гитлером. Официально мы отрицали наличие такого протокола. Хотя на Западе он был опубликован еще в 1964 году (в седьмом томе тринадцатитомной «Серии Д», составляющей часть «Документов германской внешней политики 1918–1945»). Находясь в Бонне, я попросил сделать мне фотокопии. Кстати, я был уверен, что все члены и кандидаты знают этот документ. Но по разным причинам не разрешают его публиковать.

Как-то в Завидове за обедом, не помню уж в связи с чем, я упомянул о четвертом разделе Польши. Сидевшие за столом члены политбюро дружно загалдели и заявили, что негоже повторять зады буржуазной пропаганды. После обеда позвонил в Москву своему заместителю Коле Шишлину, попросил открыть мой сейф, достать папку «Германия» и срочно с фельдом прислать в Завидово. Что и было сделано. За ужином я передал протокол с картой (на карте — роспись Сталина!) Брежневу. Он молча прочитал (по-моему, он сам видел эти бумаги первый раз) и передал членам. Они что-то загудели. «Давайте спокойно поужинаем», — сказал Брежнев. Цуканов мне рассказывал, что после ужина начальство о чем-то долго толковало. Утром Брежнев молча вернул мне бумаги".

Источник

Леонид Замятин, посол СССР в Великобритании:

Тэтчер дала свое согласие на подписание соглашения об уничтожении СС-20. Голландцы заявили, что у нас этих ракет на самом деле вдвое больше, чем мы признавали. Горбачев вызвал меня и потребовал, чтобы ему прислали номера решений Политбюро о размещении ракет средней дальности, нацеленных на Европу. Я пошел в общий отдел, там искали по каталогам — ничего не нашли. Я к Горбачеву: "Решения о количестве размещаемых ракет нет, а есть только принципиальное решение". Горбачев мне: "Вот видишь, а голландцы называют цифры. А как вообще решались эти вопросы?" Я однажды видел, как решались. Устинов пришел к Брежневу и говорит: "Нам бы еще на Европу поставить десятка два ракет средней дальности". Я слышал ответ Брежнева на это: "Дима, решай ты, ради бога. Надо тебе двадцать — поставь двадцать. Надо сорок — поставь сорок". И никаким решением это не оформлялось.
Источник